Утро для Вячеслава Третьякова начинается с шока — в сети стремительно распространяется информация о его смертельном диагнозе. Убежденный в своей полной здоровости, он требует от менеджера Кэста немедленно удалить публикации. Однако, встретившись с врачом, Кэст узнает, что именно тот продал информацию журналистам и теперь готов раскрыть правду самому Третьякову. Тем временем Вячеслав, читая волну поддержки от поклонников и коллег, неожиданно начинает видеть в ситуации выгоду. Он решает, что сочувствие публики может вернуть ему популярность и открыть новые возможности. Когда Никита Кисляк предлагает удалить разоблачающие видео и отпустить его обратно в Москву, Третьяков легко соглашается, уже строя планы по возвращению в большой кинематограф. Вскоре ему звонит якобы известный режиссер Михалков, который советует сосредоточиться на лечении и отказаться от роли Суворова. Вячеслав признается ему, что на самом деле здоров, и предлагает использовать слухи о болезни как инструмент для продвижения будущего военного фильма. Собеседник соглашается, и Третьяков окончательно убеждается, что контролирует ситуацию. Однако по дороге в Москву иллюзия рушится — выясняется, что звонок был розыгрышем Кисляка. Более того, запись разговора уже опубликована, и вся страна узнает о циничной попытке актера спекулировать темой болезни. В ярости Третьяков возвращается в театр, угрожает Кисляку и в отчаянии решается на крайний поступок — поджечь здание. В самый критический момент появляется Кэст и останавливает его, сообщая правду: диагноз реален, и речь действительно идет о тяжелом, возможно смертельном заболевании. Эта новость выбивает почву из-под ног Третьякова — в состоянии шока он роняет горелку, из-за чего вспыхивает пожар. К счастью, никто не погибает, и происшествие заканчивается лишь испугом. Позже, сидя на набережной вместе с Кэстом, Третьяков впервые задумывается не о карьере, а о собственной жизни. Разговор с дочерью по телефону становится для него моментом искренности — он просит ее не верить слухам и обещает быть рядом в будущем, даже если сам до конца не уверен, сможет ли сдержать это обещание.
